Анфиса угрюм река


Угрюм-река (фильм) — Википедия

Материал из Википедии — свободной энциклопедии

У этого термина существуют и другие значения, см. Угрюм-река.

«Угрюм-река» — советский четырёхсерийный телевизионный художественный телефильм, поставленный на Свердловской киностудии в 1968 году режиссёром Ярополком Лапшиным. Фильм является экранизацией одноимённого романа Вячеслава Шишкова.

Действия разворачиваются в конце XIX — начале XX века вокруг семьи Громовых.

Дед главного героя фильма Данила Громов занимался разбоем и на этом разбогател. Умирая, он передал деньги своему сыну, открыв их происхождение. Сын, Пётр Громов, вложил деньги в предпринимательство и воспитал в своём сыне Прохоре (главном герое фильма) достойного наследника. Прохор Громов оказался человеком целеустремлённым, с сильным характером, что привело его к вершине богатства и власти в сибирском крае. Однако зло, содеянное Данилой, казалось, преследует всю семью во всех поколениях. Несчастья в семье Громовых случаются одно за другим. Прохор, первоначально человек честный и нравственный, вязнет в болоте зла. Не в состоянии выдержать эмоциональных потрясений и напряженного труда, Прохор в итоге сходит с ума и бросается со скалы в реку.

  • Георгий Епифанцев — Прохор Петрович Громов
  • Виктор Чекмарёв — Пётр Данилыч, отец Прохора
  • Афанасий Кочетков — дед Данила
  • Валентина Владимирова — Марья Кирилловна, мать Прохора
  • Людмила Чурсина — Анфиса Петровна Козырева
  • Павел Махотин — Андрей Андреевич Протасов, инженер
  • Валентина Иванова — Нина, жена Прохора
  • Владимир Емельянов — Яков Назарович Куприянов, отец Нины
  • Зинаида Невоструева — Домна Ивановна, мать Нины
  • Гиви Тохадзе — Ибрагим-оглы
  • Александр Демьяненко — Илья Сохатых, приказчик
  • Валентина Телегина — Варвара, кухарка
  • Евгений Весник — Фёдор Степанович Амбреев, пристав
  • Иван Рыжов — отец Ипат
  • Даниил Нетребин — Константин Фарков
  • Юрий Медведев — Иннокентий Филатыч Груздев
  • Нонна Тен — Синильга, тунгуска-шаманка
  • Николай Бадьев — Федотыч
  • Анатолий Торопов — Шапошников, ссыльный
  • Валентина Савельева — Клюка
  • Владимир Балашов — следователь
  • Валерий Чумичев — Пантелеймон Рощин, учитель
  • Анатолий Соловьёв — Филька Шкворень (роль озвучил Евгений Весник)
  • Виктор Щеглов — фон Пфеффер, ротмистр

ru.wikipedia.org

актеры 1968 и 2019 года

Изучаем главных героев проекта и вспоминаем, кто воплотил аналогичные образы в советской ленте 1968 года.

Как снимают нашумевшую эпопею Вячеслава Шишкова «Угрюм-река»Кадр со съемок сериала «Угрюм-река». Фото: Анна Митрохина

Нину Куприянову (Софья Эрнст в новой ленте и Валентина Иванова — в старой) сватают за купца Прохора Громова. Они женятся, но сердце мужчины принадлежит другой. Нина получит управление делом мужа и вскоре превратится в бессердечную купчиху, выжимающую последние соки из работников.

Актеры фильма «Угрюм-река». Фото

Укрощать строптивую, как сама жизнь, «реку с мужским характером» во времена золотой лихорадки в начале ХХ века будет Прохор Громов в исполнении Александра Горбатова. В советской версии фильма главного героя сыграл Георгий Епифанцев. Помогает ему верный черкес Ибрагим-оглы, которого играет Юрий Миронцев. Его предшественник — Гиви Тохадзе (справа). Вместе с ними лодкой управляет прямодушный проводник Константин Фарков — Николай Стоцкий в современном сериале, а Даниил Нетребин — в черно-белой картине.

Актеры фильма «Угрюм-река». Фото

Многомерное полотно «Угрюм-реки» разворачивается вокруг семьи Громовых, глава которой, «убивец Данило», разжился разбоем. Он передал капитал сыну Петру (в новом фильме это Александр Балуев, справа, в старом — Виктор Чекмарев). Петр, в свою очередь, воспитал сына Прохора.

Угрюм-река — символический образ, такой реки на карте нет. Однако география романа намекает на две похожие по описанию реки: приток Лены — Витим и Нижнюю Тунгуску.

Актеры фильма «Угрюм-река». Фото

Роковую и своенравную Анфису Козыреву, пленившую Прохора Громова, играет Юлия Пересильд (фото слева), а в советской ленте образ воплотила Людмила Чурсина (справа). Красавица встала на пути Прохора и его отца Петра, который тоже влюбился в сибирячку. Также виды на девушку имеет приказчик Илья Сохатых (Александр Яценко — сейчас, Александр Демьяненко — тогда).

Актеры фильма «Угрюм-река». Фото

teleprogramma.pro

Фильм "Угрюм-река" (1968): актеры и роли, где снимали, фото сейчас

Художественный фильм «Угрюм-река» снял на Свердловской киностудии режиссер Ярополк Лапшин в 1968 году. Состоящую из четырех серий картину выпустили на советском телевидении. В основу сюжета лег одноименный роман писателя Вячеслава Шишкова, вышедший в 1928 году.

Заглавной темой повествования стала Золотая лихорадка в Сибири. Богатое наследство семьи Громовых, словно родовое проклятье, влечет несчастья, с которыми безуспешно пытаются справиться герои ленты. Угрюм-реку писатель придумал по образу реки Нижняя Тунгуска. Но из-за ограниченного бюджета съемки прошли в районе Екатеринбурга. Живописные места, где снимали фильм, расположились в округе деревни Слобода и Нижнего Тагила.

Актеры, исполнившие ключевые роли в фильме «Угрюм-река», а также их фото тогда и в последние годы — в материале редакции 24СМИ.

Афанасий Кочетков (1930-2004)

Фильм "Угрюм-река": актер Афанасий Кочетков в роли Данилы Громова — тогда и в последние годыФильм "Угрюм-река": актер Афанасий Кочетков в роли Данилы Громова — тогда и в последние годы

Данила Громов — родоначальник фамильного состояния, нажитого на золотых приисках разбоем и грабежами. Правду о происхождении богатства раскрывает сыну лишь в посмертном письме.

Афанасий Кочетков начал сниматься в кино с 1954 года. Народному и Заслуженному артисту РСФСР довелось сыграть в сотне фильмов, из них в семи лентах он сыграл писателя Максима Горького. В театре перевоплощался в персонажей из произведений Гоголя и Толстого. Последней яркой работой стал образ Константина Черненко из телесериала «Брежнев».

В 2004 году Кочетков пропал на неделю и был найден в столичной больнице с травмой головы. Спасти ему жизнь не удалось, как и узнать историю таинственного ранения.

Виктор Чекмарев (1911—1987)

Фильм "Угрюм-река": актер Виктор Чекмарев в роли Петра Громова — тогда и в последние годыФильм "Угрюм-река": актер Виктор Чекмарев в роли Петра Громова — тогда и в последние годы

Пётр Данилович унаследовал состояние, но толково распорядиться им не смог из-за отсутствия деловой хватки. Бразды правления передал сыну, а сам стал искать счастье на дне бутылки.

Кинокарьера Виктора Чекмарева началась с роли рецидивиста, что и определило его дальнейшее амплуа. Часто играл отрицательных персонажей, снялся в 60 картинах. Кроме «Угрюм-реки», запомнился зрителю ролью в телефильме 1976 года «Дни Турбиных» по пьесе Михаила Булгакова.

Георгий Епифанцев (1939—1992)

Фильм "Угрюм-река": актер Георгий Епифанцев в роли Прохора Громова — тогда и в последние годыФильм "Угрюм-река": актер Георгий Епифанцев в роли Прохора Громова — тогда и в последние годы

Прохор Громов вырос трудолюбивым и нравственным, сумев приумножить семейное богатство и завоевать авторитет. Но разбойничьи гены повели его по стопам деда. Прохор совершает одно злодеяние за другим, от потрясений сходит с ума и в итоге бросается в реку со скалы.

Георгий Епифанцев прежде всего был актером театра, нежели кино. В театре на Таганке и МХАТе выступал много лет, а в кино попал в 60-х. После выхода «Угрюм-реки» стал очень популярен, но таких же ярких ролей на экране больше не получал.

Из-за спада карьеры в конце 80-х ушел из театра работать на рынок. Регулярное снятие стресса алкоголем привело к трагедии — возвращаясь домой нетрезвым, актер попал под поезд.

Валентина Иванова (1944)

Фильм "Угрюм-река": актриса Валентина Иванова в роли Нины — тогда и сейчасФильм "Угрюм-река": актриса Валентина Иванова в роли Нины — тогда и сейчас

Нина — супруга Прохора, попавшая под венец из-за денег своего отца. Прохор женился на девушке, позарившись на состояние зажиточного купца.

«Угрюм-река» стала кинодебютом Валентины Ивановой, но славы не принесла. На ее счету всего 12 работ, в том числе фильм Сергея Бодрова-младшего «Сестры» и сериал «Солдаты». Выступала в Московском театре им. Ермоловой.

Людмила Чурсина (1941)

Фильм "Угрюм-река": актриса Людмила Чурсина в роли Анфисы Козыревой — тогда и сейчасФильм "Угрюм-река": актриса Людмила Чурсина в роли Анфисы Козыревой — тогда и сейчас

Анфиса Козырева — первая любовь Прохора Громова, которую он бросает ради выгодного брака. Не в силах простить предательство, девушка обещает прилюдно опозорить Прохора, за что он ее и убивает.

Людмила Чурсина украсила фильм яркой внешностью и выразительной игрой. Исполнила более сотни ролей, завоевала звания Народной артистки СССР, РСФСР и массу других наград. Обучившись актерскому мастерству в театре, появилась на экране в 1960-х годах и не сходит с него по сей день.

Новому поколению зрителей известна по сериалам «Интерны» и «Маргоша», а 2018-м сыграла в телефильме «Чужая кровь».

Александр Демьяненко (1937—1999)

Фильм "Угрюм-река": актер Александр Демьяненко в роли Ильи Сохатых — тогда и в последние годыФильм "Угрюм-река": актер Александр Демьяненко в роли Ильи Сохатых — тогда и в последние годы

Приказчик Илья Сохатых служит Громовым, пресмыкаясь и жульничая. Несмотря на славу сердцееда, оказался отвергнут Анфисой, почуявшей в нем нутро подлеца.

«Угрюм-река» продемонстрировала многогранность трагического таланта Александра Демьяненко, известного массовому зрителю ролью Шурика в фильмах Гайдая. Став заложником одного образа, Демьяненко спасался телевидением, выступая в неожиданных образах, и даже играл моноспектакли. Скончался из-за больного сердца в 62 года, не выдержав напряженного темпа работы в театре и на экране.

Актриса Валентина Владимирова сыграла маму Прохора, а родителей Нины — Владимир Емельянов и Зинаида Невоструева. Также в фильме снялись Павел Махотин, Гиви Тохадзе, Валентина Телегина, Евгений Весник, Иван Рыжов и Даниил Нетребин.

Фильм "Угрюм-река" — трейлер (видео):

24smi.org

Читать онлайн электронную книгу Угрюм-река - 2 бесплатно и без регистрации!

Сердце Анфисы Петровны пусто, как брошенное птицей в голом лесу гнездо. После разлуки с Прохором очень тяжко было, все ждала от него письма: вот протрясся к дому Петра Данилыча почтарь, все получили! — ей нет письма. Как оплеванная пошла домой: стыд в душе и горечь и охальные стариковские глаза: Петр Данилыч даже присвистнул ей вдогонку.

«Так-то, Прохор Петрович, залетный сокол, так. Какая же змея улестила его там? Подайте сюда змею, подайте!..» И стакан за стаканом пьет Анфиса наливку, не хмелеет. А может статься, его письмо просто затерялось, она опять напишет ему ласково, кровью и слезами, припечатает то письмо смолою с полуночного лесного пня, а не придет ответ, — бросит все, убежит к нему босиком по снегу, мороз — не мороз, уйдет.

Пишется письмо надрывное.

А время летит, и Петр Данилыч неотступно ходит к ней. Но его мольба для Анфисы — что об стену горох.

Как-то явился выпивши метельным вечером, весь в снегу. И ружье через плечо.

— Ну, Анфиса, берегись! — В глазах его отчаянная решимость и еще что-то злодейское.

— Пришел бить меня? — бесстрашно, весело спросила она.

Петр Данилыч затаенно молчал; провалившиеся, в черных кругах, злые глаза его резко прыгали, описывая четырехугольники возле Анфисина лица.

Она попятилась — никак рехнулся? — и ноздри ее чуть дрогнули. Ей показалось в сумерках, что Петр примеряется выстрелить в нее из ружья. Виски ее похолодели.

— Что скажешь, Петруша?

— Ну, приласкай. Хоть… прижми к себе… Ну!.. — и Петр шагнул к Анфисе.

— Отстань, не лезь, — с боязнью проговорила Анфиса. — Я его люблю.

— Прошку?

— Да.

Петр пьяно откачнулся и стукнул ружьем в пол. Анфиса сдвинула брови, напряглась, словно ожидая смерти. Глаза Петра завиляли. Сжимая и разжимая пудовый кулак, он хрипло сказал:

— Значит… Значит, ты отца на сына, сына на отца, как двух медведей?.. Ты?! Стравить хочешь?

Она засмеялась таким холодным, нутряным, словно не своим смехом. Петр Данилыч сразу перестал дышать, она же, склонив набок голову и грозя трепетным пальцем, сквозь самый тот смешок проговорила:

— А пощечину-то помнишь, Петя?

Тот чужими губами сказал:

— Убью я его… Ежели меня не полюбишь, убью… И тебя убью.

Та еще хитрей захохотала, еще певучей полились из ее прекрасных губ слова:

— Значит, охота тебе, дураку старому, по каторге гулять? От богатства-то? Петя, а? Где тебе убить! Бык ты холощеный.

— Анфиса, не замай! — хватаясь за ружье, затрясся как в припадке Петр.

Анфиса, возмутилась, ударила себя в грудь, от ее визга звякнуло в лампе стекло:

— Стреляй! Стреляй, черт ненавистный. Ну!..

Вначале, как уехал черкес с Прохором на постылую Угрюм-реку, купецкая стряпка Варвара, укладываясь на ночь, молилась со слезами:

— Спаси, помилуй, господи, татарву неприкаянную… Ибрагима… И ангела-то хранителя у него нет, у дурака… Не знай, кого и просить-то. Святителя Абрама, поди.

Но постепенно, месяц за месяцем, все позабылось, и как высушил мороз землю, не стало и у кухарки слез.

Однако каким-то чудом доползло Ибрагимово письмо, только жаль вот, хоть бы одно слово разобрали — ни поп, ни, пристав, ни политики.

Отец Ипат сказал:

— Зело борзо, — присвистнул и захохотал.

— Ах, до чего обидно, право! — Варвара от полноты сердца хотела любезное письмо то с кашей съесть, все-таки хоть мыслечки его узнает. Но Илья Сохатых отсоветовал:

— Кто ж письмо с кашей жрет?! Тоже, жрица какая, подумаешь, нашлась! Ведь надо допустить, что каша-то не в башку тебе полезет; сама удивительно прекрасно понимаешь, куда. Эх ты, толстая!..

— Да как же, Илюшенька!.. Ох-ти-хти!

— Пускай у меня в альбоме сохраняется. Это письмо сам писатель прочитать должен, то есть черкес… И утрите ваши слезы… И позвольте скорей щей… Фють!

Илюха повеселел: сам большой — сам маленький в лавке, хозяин пьет, хозяйка, хоть и забирает помаленьку все бразды, но женщина, так женщина и есть. А главное, потому повеселел Сохатых, что Прохор в письме к матери поклон ему прислал и вроде как намек: а не худо бы, дескать, его с Анфисой-то Петровной окрутить.

Когда он свои домыслы высказал Анфисе, Анфиса взбеленилась. Ничего, пусть недельки две пройдет, а у него на этот счет политика найдется.

Как-то подвыпивший Шапошников пришел к Анфисе за куделью. Кудель?! Да, да, кудель, зверушек набивать. Ну там — чаек, разговоры, пряники.

— Скажите ради бога, вы такой звездой, такой этуалью слетели к нам, что… — и, заикаясь, заканителил языком.

— Ничего я не понимаю от ваших умных речей. Вы образованные какие. Давайте попроще как.

— Кто вы, откуда? Лицо у вас очень оригинальное, не простое, а образ жизни…

Он замялся. Он в сущности пришел совсем не за куделью: он знал, зачем пришел. «Поприсмотритесь к Анфисе, как она насчет отца и вообще… Вы человек опытный, — писал ему Прохор, — и сообщите мне».

Анфиса выжидательно уставилась на гостя. Он говорил с какой-то подковыркой, раздраженно и — Анфиса чуяла — хотел ее обидеть.

— Кто я такая, спрашиваете? Я — Анфиса, женщина.

— Ясно!

— Прохор Петрович ведьмой как-то обозвал. Что ж я, ведьма? Как по-вашему?

— Оставьте, пожалуйста.

— А откуда, я и сама не знаю. А вам зачем? Ну, как это зачем, ну просто интересно: одни люди наблюдают зверей, другие — ход небесных звезд, третьи изучают камни, горы, пласты земли. Шапошников же интересуется просто жизнью, отношением людей друг к другу.

От молчавшей Анфисы шла на него невидимая сила, пронизывающая его и завладевающая им. Он говорил теперь плавно, не заикаясь, и строгие, в пенсне, глаза его стали смягчаться, а щеки алеть.

— Многие сердца сохнут от вашей действительно красивой наружности. Ваша внешность, то есть фигура и все, эффектна, можно сказать, без всяких «но». Понимаете? То есть прекрасна. И, конечно, вы могли бы составить счастье любому из… из… Но вот — ваша душа…

— Моя душа, — перебила Анфиса, — полюбит кого захочет. И уж так-то ли крепко полюбит… что…

— Прекрасно! Но вы понимаете? В вас много романтики. То есть, как это… Вы в своих чувствах порхаете за облаками, ваша душа — песня, и какая-то этакая разбойничья песня, цыганская. А ведь надо жить, жить на земле и попросту.

— Попросту? Да как же это попросту, Шапошников, миленький мой? — и Анфиса ласково положила ему руку на плечо.

— А очень просто, — сказал он и, краснея, осторожно снял с плеча теплую ее руку.

— Не всегда надо сердцу доверять. А надо и умом. Вот, допустим, например, вы страстно полюбили юношу…

— Вот, допустим, я страстно полюбила юношу, Прохора Петровича, — Анфиса улыбнулась и положила обе руки ему на плечи.

— Прохора Петровича? — спросил он растерявшись.

— Да, сокола моего, Прохора Петровича. Шапошников, набычившись и смущенно подергивая носом, видел, как глаза ее наполнились слезами.

— Оставьте, Анфиса Петровна, и мечтать об этом, — дрогнул он голосом. — Погибнете.

— Шапошников, миленький Шапошников, хороший! Я люблю его, до смерточки люблю. Дайте вас поцелую в лысинку вашу. Сердце у вас большое, а не отогретое; один как сыч живешь. А годочки твои уходят, как дым едучий. Женился хоть бы… Да и взять-то тут некого в дыре такой. Эх, горемыка!

Шапошников сначала вытаращил глаза: точно мать воскресла перед ним; потом засвербило в носу, и в груди что-то перевернулось.

— Да, да, да… Это верно, верно… Да-да-да… Золотое ваше сердце. — Он встал, отошел вглубь комнаты и, украдкой сморкаясь в грязный платок, кряхтел.

librebook.me

Читать онлайн электронную книгу Угрюм-река - 1 бесплатно и без регистрации!

Земля несется возле солнца, как над горящей тайгой комар. Нет в пространстве ни столетий, ни тысячелетий. Но земля заключена сама в себя, как пленник; по ее поверхности из конца в начало плывет Угрюм-река, и каждый шаг земли по спирали времен вокруг солнца и вместе с солнцем знаменует для человека год.

Прошло три длинных человечьих года, прошло ничто. В конце третьего года примчалась от Прохора Петровича в село Медведеве телеграмма. Петр Данилыч и Марья Кирилловна! Радостная это телеграмма или роковая? Человеческим незрячим сердцем оба в один голос: радостная, да.

Но за эти три года Угрюм-река трижды сбрасывала с себя ледяную кору, за это время случилось вот что.

Прохор обосновал свой стан в среднем течении Угрюм-реки, чтоб ближе к людям. Но и для орлиных крыльев людское оседлое жилье отсюда не ближний свет.

Высокий правый берег. Кругом густые заросли тайги. Но вот зеленая долина, вся в цветах, в розовом шиповнике. У самой реки круглый холм, как опрокинутая чаша. Здесь будет стан.

— На вершине холма я построю высокую башню, — сказал Прохор. — Буду каждый день любоваться рекой, встречать свои пароходы. Гляди, какой красивый вид!

— Якши! — подтвердил Ибрагим.

Жили в палатке по-походному. Рыба, птица, ягоды с грибами. К осени шестеро плотников, среди них — Константин Фарков, выстроили небольшой, в пять окон, домик, игрушечную баню, склад для товаров и конюшню на два стойла. Возле дома на высоком столбе вывеска:

РЕЗИДЕНЦИЯ «ГРОМОВО»

ВЛАДЕЛЕЦ — КОММЕРСАНТ ПРОХОР ГРОМОВ

Черкес сделал себе из плетня род сакли, обмазал глиной, побелил и тоже на шесте:

ГАСПОДЫНЪ ЫБРАГЫМЪ ОГЪЛЫЪ ЦРУЛНАЪ

За работами досматривал Ибрагим; он стал слегка покрываться благополучным жиром. Прохор же худел. Деловитость разрывала его на части. В ней позабылись Анфиса, Нина, мать с отцом. Он неделями шатался с Константином! Фарковым по тайге, осматривал речушки, ключи, встречные горы.

— Здесь должно быть золото.

— Да, — сказал Фарков. — Тунгусишки знают где, да не говорят. Руси боятся: русь нагрянет, загадит все и их выгонит.

Как-то набрели они на столбленное место: возле безыменной речушки — глубокий, с обвалившимися стенками, шурф, заросший кустами и травой.

— Вот тут какой-то барин с артелью золото искал! — воскликнул Фарков, указывая на сгнившие столбы. — Давно это было, старики сказывали. Золота — страсть. Ну, захворал он, артели жрать нечего и обратно куда идти не знали, а тут стужа поднаперла, снег… Ну, конечно, убили его, съели, и сами пропали все. Царство небесное!

Прохор записал и зарисовал план.

— Ты это место запомнишь? От стану найдешь? Мы дела тут ахнем. Ужо, погоди, Константин.

Осень была ранняя, в сентябре настойчиво стал сыпать дождь и снег. Вместе с тучами на Прохора навалилась тоска. Плотники рассчитались. Фарков хотя и согласился остаться, но тоже уехал домой. По первопутку он вновь вернется со своей старухой, с сыном. Отправился с народом за почтой и черкес на своем Казбеке. Он везет до Подволочной письма Прохора: Нине, домой, Шапошникову и, конечно, ей, Анфисе. Почтарь из деревни Подволочной — родины Тани — в два месяца раз отвозил почту в волость и привозил оттуда. Пусть черкес не забудет захватить все, что пришло: может быть, книги, может — посылки, а главное — письмо, ее письмо, Анфисы. Ну, Ибрагим, конечно, понимает. О чем тут толковать.

— Слушай, привези Татьяну, — полушутя сказал Прохор, и глаза его улыбчиво завиляли.

— Какой тебе Татьян? — крикнул черкес. — Я сам Татьян!

Прохор остался один. Он, тайга, сизые тучи и дрожавшая от стужи Угрюм-река.

Читал книги, думал. Да, он проживет здесь год, а может быть и два, он не поедет к отцу. Это не отец, это жестокий, непроспавшийся пьяница, который выгнал сына.

Отлично! Прохор, слава богу, на своих ногах. Вот придут тунгусы, накупят товаров — он будет ласков, бескорыстен — и разнесут по всей тайге добрую славу о нем. Это для начала. Потом Прохор засучит рукава, и пусть посмотрит народ, что он сделает с этим краем, пусть почувствуют люди, тот же Шапошников, на что способен настоящий, большого размаха человек.

Но как же работать, жить? Ведь надо же какую-то опору в жизни, костыль. Мать? Не то. Да, может быть, и не пожелает она бросить хозяйство: женщины, как кошки, — умрет под своим шестком. Любовница? Нет, это не годится. С Анфисой тоже ему не жить, Анфиса — сила; его стальная коса может сломаться о ее камень. Анфиса — камень. А для услады он найдет.

Жена! Вот кто. Ему нужна жена. И, конечно, Нина Куприянова… Нина… Решено! Он будущей весной поедет к ней.

Ярко и весело топится печь, Прохор шагает из угла в угол, поет. Надо собак завести. Еще кота и кур. Он варит уху, готовит чай в котелке. Над крышей пролетает метельный ветер, но в избе тепло. Как хорошо жить в тепле. И какая милая у него избушка: просторная и светлая. Анфиса, друг, приходи помечтать хоть во сне!

Достает записные книжки своего первого путешествия и начинает приводить их в систему. Его стан, резиденция «Громово» в пятистах верстах от Подволочной. Да, так. Вот изгибень, а вот протока и красная скала. Так. До Ербохомохли, последнего населенного пункта, — триста верст. Живы ли те два старика, как их… Сейчас, сейчас… Сунгаловы? Жив ли столетний Никита Сунгалов, который целый день скакал за ними только для того, чтоб дать на свечку богу? Нет, наверное, умер; вот тут записаны его слова: «В покров умру».

За окном со свистом запоздалые пронеслись утки. Прохор схватил ружье, но в раздумье повесил и вновь углубился в записные книжки свои. Сколько воспоминаний! Вот если бы уметь писать!

Вечерело. Прохор зажег светлую лампу и допоздна занимался. Полночь. Утомительная тишина. Прохор устал от тишины и дум. А за окном гудит. Он вышел на воздух. Тьма. Сквозь вьюжную мокрую дрянь ощупью шел к холму. Тайга шумела, и где-то близко пенилась река. Но ничего не видно. Это живая тьма гудит, клокочет, и нет ей края. Как страшно одному во тьме под напором ветра. Подхватит злобная пугающая сила, взвеет вверх, унесет, как нежить. Нет, под его ногами твердая лысина холма. Дудки!

Прохор взмахнул шляпой, заорал;

— Угрюм-река! Здравствуй!.. Я — твой хозяин! Погоди, пароходы будут толочь твою воду. Я запрягу тебя, и ты начнешь крутить колеса моих машин. А захочу, прикажу тебе течь не здесь, а там. Потому, что Прохор Громов сильней тебя! — Он закашлялся от ветра, но с хохотом замахал шляпой и неистово крикнул:

— Уррра!

Угрюм-река, поплевывая, пофыркивая, слепо катилась и океану.

Лишь на тринадцатые сутки плотники приползли в Подволочную. Ибрагим остановился у Фаркова. Грязно, все покосилось, и бычий пузырь вместо стекла. Зато кушай на доброе здоровье, угощайся, и есть винцо.

Утром Ибрагим направился к почтарю, на сборню. Пришло пять писем, одно от Анфисы.

«Прохору Петровичу в собственные руки». А вот газеты, а вот посылки с книгами. «Это от Шапкина». И три больших тюка. «Это товар».

Он вытащил из-под бурки два письма и потряс ими перед красным носом почтаря:

— Ежели это потеряешь да вот это, пожалста, башкам рубить будэм!

Одно письмо с адресом неуклюжими каракулями и припиской: «Хозяин страпъка Варвар».

Почтарь поводил раскосыми глазами, сказал:

— Наварачкано, как корова брюхом.

Другое письмо в город Крайск, Нине Яковлевне Куприяновой. Черкес поцеловал его и закричал, ворочая белками:

— Сам буду класть! Давай сумка, где сумка? Тэряишь — кынжал брухо!..

А письмо с красной печатью, на имя Анфисы Козыревой, он оставил при себе и пошел домой, к Фаркову.

Наверно, Прохор икнул сейчас. Наверно, у Анфисы заныло сердце.

Ибрагим хлебал кислое молоко, пил с морошкой чай и по складам читал Анфисино, вскрытое им, письмо:

«Ненаглядный мальчик, Прошенька мил-дружок. Уехал ты, и сердечушко мое затрепыхало как птичка, когда птичку ястреб закогтит. Господи! Хоть бы весточку какую, хоть бы удариться белой грудью о сыру землю, вспорхнуть бы лебедушкой да к тебе, сокол, сокол мой!»

— Цволачь!.. — пробубнил черкес, похрустывая белыми зубами луковицу, и перестал читать.

А вот и красная печать — трах, трах! — раскрыл письмо:

«Милая моя, ненаглядная Анфисочка! Вот мы с Ибрагимом и приехали. А тебя с нами нет. И мне мерещится избушка, и та хмельная ночь, и та другая ночь, когда верный мой рычарда примчал тебя на своем коне… Анфиса! Я скоро…»

— Цволачь! — прошипел черкес.

— Ну, что пишут-то? — спросил Фарков.

— Пышут? Пышут — якши… Карошь пышут…

— Ну, слава богу, — сказал Фарков и перекрестился. — На-ка, пей.

Черкес выпил, сплюнул и, с мудростью библейского Соломона, оба письма любовных бросил в топившуюся печь.

librebook.me

Читать онлайн электронную книгу Угрюм-река - 20 бесплатно и без регистрации!

Первая узнала об этом потрясучая Клюка.

— Иду я, светик мой, мимо ее дома, царство ей небесное, глядь — что за оказия такая: в небе Христово солнышко стоит, а в открытом оконце у Анфисы свет, незагашенная лампа полыхает. Окроме этого оконца, все ставни заперты. Я кой-как, кой-как перелезла в сад, кричу; «Анфиса, Анфиса!» Ни вздыху, ни послушания. И поди мне в ум, уже не гремучей ли стрелой из тучи грянуло. Кой-как, кой-как вскарабкалась я на фунтамен, да в окошко-то возьми и загляни. Господи ты, боже мой! И лежит моя красавица на полу, белы рученьки раскинуты поврозь, ясны глазыньки закрытые, бровушки соболиные этак по-отчаянному сдвинулись… Вот тебе Христос!.. А во лбу-то дырка не великонька и кровь через висок да на пол… Вот ей-боженьки, не вру, истинная правда все, ей-богу вот! А громучей стрелы не видать нигде, только стульчик опрокинутый и бархатное сиденьице вывалилось, на особицу лежит. Я, грешница, как всплеснула рученьками да так на землю и кувырнулась… Убил мою горемыку праведный господь, громучей стрелой убил и душу вынул. Вот, господин урядник, весь и сказ мой, вот…

Урядник проворно умылся, выпил наскоро чайку и — к приставу.

— Вашескородие!.. Имею честь доложить: мадам Козырева сегодняшней ночью убита при посредстве грозы в висок.

По селу Медведеву, от двора к двору шлялась-шмыгала потрясучая Клюка. Проскрипит под окном:

— Хрещеные! Анфису громом убило, — и, спотыкаясь, дальше.

А мальчишки, не расслышав, кричали;

— Анфису Громов убил!.. Анфису убили… Аида! — и неслись к Анфисиному дому.

Туда же спешил и пристав с местными властями. Церковный сторож благовесил к обедне. Отец Ипат, торопясь догнать начальство, крикнул на колокольню:

— Эй, Кузьмич, слезавай! Обедню — ша! К господу! — и помахал рукой.

Сначала осмотрели открытое окно со стороны сада.

— Какая же это гроза?.. Это, наверно, из ружья гроза… — зло покашливая и пожимая плечами, говорил сутулый чахоточный учитель, Пантелеймон Рощин, приглашенный в понятые.

— Да, да. Факт… Скорей всего… — плохо соображая, согласился пристав, давно небритое лицо его бледно, он, ежась, горбился, навачечная грудь нескладно топорщилась, болел живот, Кузнец отпер отмычкой двери. Безжизненная темная тишина в дому. Открыли ставни. Стало светло и солнечно. Зевак и мальчишек отогнали прочь.

Увидав труп Анфисы, пристав попятился, прикрыл глаза вскинутой ладонью — на солнце бриллиантик в перстне засиял, — затем присел к столу, махнул десятскому:

— Мне бы воды… Холодной.

Анфиса лежала в лучшем своем наряде: голубой из шелку русский сарафан, кисейная рубашка, на плечи накинут парчовый душегрей, на голове кокошник в бисере, во лбу, ближе к левому виску, рана и темной струйкой запекшаяся кровь.

Отец Ипат творил пред образом усердную молитву и все озирался на усопшую. Лицо его одрябло, потекло вниз, как сдобное тесто.

— Помяни, господи, рабу твою Анфису, в оный покой отошедшую. Господи! Ежели не ты запечатал уста ее, укажи убийцу, яко благ еси и мудр…

Следователя не было — он уехал на охоту в дальнюю заимку, — за ним поскакал нарочный.

— Прошу, согласно инструкции, ничего не шевелить до следователя, — официально сказал пришедший в себя пристав.

Чиновные крестьяне тоже крестились вслед за батюшкой, вздыхали, жалеючи покашивались на покойницу. За ночь в открытое окно налило дождя, по полу во все стороны дождевые ручейки прошли. Зоркие, ныряющие во все места глаза учителя задержались на скомканной в пробку, обгорелой бумаге. Он сказал приставу:

— Без сомнения, это из ружья пыж. Пристав, посапывая, несколько согнулся над пробкой, проговорил:

— Факт… Пыж… — и голос его, как картон, — не жесткий и не дряблый: хрупкий.

Пристав полицейского дознания не производил: завтра должен приехать следователь. Значит, можно по домам.

Чиновные крестьяне опять покрестились в передний угол, вздохнули и пошли.

— До свиданьица, Анфиса Петровна… Теперича полеживай спокойно. Отстрадалась.

Ах, ах, ах!.. И кто же это мог убить?

Ставни закрыли, дверь заперли, припечатали казенной печатью. Шипящий, с пламенем, сургуч капнул приставу на руку. Пристав боли не ощутил и капли той даже не заметил. К дому убитой десятский нарядил караул из двух крестьян.

Пристав возвращался к себе один. Он пошатывался, спотыкался на ровном месте, ноги шли сами по себе, не замечая дороги. Часто вынимая платок, встряхивал его, прикладывал к глазам, крякал. Дома сказал жене:

— Анфиса Петровна умерла насильственной смертью. Дай мне вот это… как его… только сухое… — и, скомкав мокрый платок, с отчаянием бросил его на пол.

После крупного, во время грозы, разговора с сыном Петр Данилыч от неприятности напился вдрызг. Он не пил больше недели, и вот вино сразу сбороло его, — упал на пол и заснул. Илья Сохатых подложил под его голову подушку, а возле головы поставил на всякий случай таз.

Петр Данилыч до сих пор еще почивает в неведенье. Спит и Прохор.

Ибрагим тоже почему-то не в меру заспался сегодня. Его разбудил урядник.

— Ты арестован, — сказал он Ибрагиму и увел его. Илья Сохатых разбудил Прохора. Когда Прохор пришел в чувство, Илья вынул шелковый розовый платочек, помигал, состроил скорбную гримасу и отер глаза.

— Анфиса Петровна приказала долго жить.

— Ну?! — резко привстал под одеялом Прохор. — Обалдел ты?!

— Извольте убедиться лично, — еще сильнее заморгал Илья и вновь отерся розовым платочком.

Прохор вытаращил глаза и, сбросив одеяло, быстро свесил ноги.

— Ежели врешь, я тебе, сукину сыну, все зубы выну… Где отец?

— Спят-с…

— Убита или ранена?

— Наповал злодей убил-с…

— Кто?

— Аллаху одному известно-с… Ах, если б вы знали, до чего… до чего… до чего я…

— Буди отца… Где Ибрагим?

— Арестован…

— Буди отца! — с каким-то слезливым придыханьем прокричал Прохор. Руки его тряслись. Он принял валерьянки, поморщился, накапал еще, выпил, накапал еще, выпил, упал на кровать, забился головою под подушку и по-звериному тяжко застонал.

— Петр Данилыч!.. Петр Данилыч, да вставайте же… — тормошил Илья хозяина. Тот взмыкивал, хрипел, плевался. — Да очнитесь бога ради!.. Великое несчастье у нас… Анфиса Петровна умерла.

— Что, что? Где пожар?! — оторвал хозяин от подушки отуманенную водкой голову свою.

— Пожара, будьте столь любезны, нет, а убили Анфису Петровну. Из ружья… в их доме…

— Убили? Анфи…

Хозяин перекосил рот, вздрогнул, какая-то сила подбросила его. Правый глаз закрылся, левый был вытаращен, бессмыслен, страшен, мертв.

— Хозяин! Петр Данилыч!.. — закричал Илья и выбежал из комнаты.

Перекладывали хозяина с пола на пуховую кровать кухарка, Прохор и Илья. У Петра Данилыча не открывался правый глаз, отнялась правая рука с ногой, и речь его походила на мычание.

Илья заперся в своей комнате, на коленях усерднейше молился.

— Упокой, господи, рабу божию Анфису… Со святыми упокой!.. — Сердце же его радовалось: хозяин обязательно должен умереть, — значит, Марья Кирилловна, Маша овдовеет. — Дивны дела твои, господи! — бил в грудь веснушчатым кулачком своим Илья, стукался обкудрявленным лбом в землю. — Благодарю тебя, господи, за великие милости твои ко мне… Вечная память, вечная память…

librebook.me

Читать онлайн электронную книгу Угрюм-река - 22 бесплатно и без регистрации!

Небо в густых тучах. Ночь. Глухая, смятенная, темная. Эта ночь была и не была. Караульный крепко дрыхнул возле Анфисиных ворот.

Стукнуло-брякнуло колечко у крыльца, прокрался Шапошников в дом. И кто-то с черной харей прокрался следом за ним. «Знаю, это черт, — подумалось Шапошникову, — виденица…»

— Анфиса Петровна, здравствуй, — сказал он равнодушно. — Здравствуй и прощай: проститься пришел с тобой.

Гири спустились почти до полу, завел часы, кукушка выскочила из окошечка, трижды поклонилась человеку, трижды прокричала — три часа. Ночь.

И зажглась керосиновая лампа-молния. Шапошников стал ставить самовар, долго искал керосин, наконец — принес из кладовки целую ведерную бутыль. Вот и отлично: сейчас нальет самовар керосином…

— Здравствуй, здравствуй, — говорил он, заикаясь. В бороде недавняя седина, лицо восковое, желтое, и весь он, как восковая кукла, пустой, отрешенный от земли и странный. Его глаза неспокойны, они видят лишь то, что приказывает видеть им помутившийся, в белой горячке мозг. Он кособоко вплыл в голубую комнату, малоумно вложил палец в рот, остановился. И показалось тут пораженному Шапошникову: Анфиса сидит за столом в лучшем своем наряде, она легка, прозрачна, как холодный воздух, — Анфиса Петровна — сцепив в замок кисти рук, начал выборматывать Шапошников. — Скажите мне, что вы искали в жизни, и искали, ль вы что-нибудь? Имеются в природе два плана человеческой подлости: внутренний и внешний. Так? Так. Но внутренний план есть внешний план. И наоборот. Так? Так.

«Так-так», подсказывал и маятник.

— Я знаю злодея, который хотел умертвить твой внутренний план, Анфиса. Но внутренний план неистребим. И ежели не бьется твое сердце, значит внутренний план убийцы твоего протух… А я качаюсь, я тоже протух весь, я пьян, я пьян. — Шапошников схватился за свои седеющие косички, зажмурился. — Дайте ланцет, давайте искать начало всех начал, — стал размахивать он крыльями-руками, — вот я восхожу на вершину абстракции, мне с горы видней, — и он хлюпнулся задом на пол.

— Товарищи, друзья! Нет такого ланцета, нет микроскопа… Человек, человек, сначала найди в своей голове вошь, у этой вши найди в вошиной голове опять вошь, а у той вши найди в ее башке еще вошь. И так ищи века. Стой, стой, заткни фонтан!.. Твой удел, человек, — рождаться и родить. А ты сумей пе-ре-ро-диться. Что есть ум? Твой ум — как зеркало: поглядись в зеркало, и твоя правая рука будет левой. А ты не верь глазам своим… Анфиса Петровна! Зачем вы верили глазам своим, зачем?! — закричал Шапошников и встал на четвереньки. Возле него, припав на лапы, лежал набитый куделью волк, помахивал хвостом, зализывал Шапошникову лысину.

— Ну, ты! Не валяй дурака… Вон отсюда! Волк взвился и улетел, самовар взвился и улетел. Шапошников хлопнул себя по лбу, осмотрелся. Кухня. Он не поверил глазам своим… Неужели — кухня? Кухня. Он на цыпочках снова прокрался в голубую комнату. Лампа горит под потолком, тихая Анфиса на большом столе лежит. Шапошников упал на холодную грудь ее, заплакал:

— Анфиса Петровна, милая! Ведь я проститься к вам пришел. А я больной, я слабый, я несчастный. Вот, к вам… — он обливался слезами, бородища тряслась. — Анфиса Петровна! Вы странная какая-то, трагическая. Я помню, Анфиса Петровна, первую встречу нашу: вы прошли перед моей жизнью, как холодное облако, печальной росой меня покрыли. Только и всего, только и всего… Но от той росы я раздряб, как сморчок в лесу. Впрочем, вы не думайте, что я боюсь вас. Нет, нет, нет. Правда, вы похолодели, и глаза ваши закрыла пиковая дама, смерть… Но это ничего, это не очень страшно… Страшно, что в моей голове крутятся горячие колеса, все куда-то скачет, скачет, скачет, куски горькой жизни моей кувыркаются друг через друга. Я погиб. Я потерял вас: я все потерял!.. — Шапошников отступил на шаг, одернул рубаху, улыбнулся. — А я, Анфиса Петровна, этой ночью убегу. Может быть, меня догонит пуля стражника, может погибну в тайге, только не могу я больше здесь, возле тебя, не могу, не могу: я пьяный, я помешанный. Эх, Шапкин, Шапкин!

Он сплюнул, сдернул пенсне, впритык подошел к большому зеркалу, всмотрелся в него дикими глазами. Но в зеркале полнейшая пустота была, лик Шапошникова в нем не отражался. Был в зеркале гроб, стены, изразцовая печь с душником, а Шапошникова не было. Он стал сразу трезветь, зашевелились на затылке волосы, он вычиркнул спичку, покрутил пред зеркалом огнем. Ни огня, ни руки зеркало не отразило: зеркало упрямилось, зеркало отрицало человека. Шапошников весь затрясся, с жутким воем заорал:

— Где?! Почему, почч-чем-мму я отсутствую?! Врешь, я жив, я жив!!. — и быстро погрузил голову в ведро с ледяной водой, отфыркнулся. — Чч-черт, виденица, галлю-гал-люцинация… Брошу, брошу пить. Надо скорее бежать, проститься и бежать… Четвертый час. — Но вода не могла образумить его, выхватить из цепи бредовых переживаний. Однако он на момент пришел в себя. Кухня, все та же кухня, тот же самовар, ведерная с керосином бутыль. Тихо. Пусто. В голубой комнате грустную панихиду пели. Всех надсадней выводил фистулой Илья.

«Негодяй, — сердито подумал Шапошников. — Бестия… Тт-тоже, воображает!»

Он прислушался к хоровому, заунывному пению, к тому, как постукивают от ветра ставни; ему не хотелось входить в голубую комнату. Мимо двери, ведущей в кухню, неспешно пронесли парчовый гроб Анфисы, и еще, и еще раз пронесли. Шапошников облокотился на косяк и наблюдал. Все видимое — гроб, процессия — казалось ему отчетливым и резким, но очень отдаленным: будто он смотрел в перевернутый бинокль. Он призывно помахал крыльями-руками, чтоб приблизить все это к себе, но жизнь не шла к нему, страшная жизнь удалялась от него в пространство.

За стенами бушевал резкий ветер; ставни скрипели, пошевеливалась скатерть на столе, завывал в печной трубе жалобный вьюжный стон. Шапошников, пошатываясь, сжимал виски, делал напряженное усилие опамятоваться, глаза искали точки опоры… Но все плыло перед его взором, только твердо Анфисин гроб стоял и старенький отец Ипат благолепно кадил, покланиваясь гробу.

— Не вв-верю! Вздор, вв-виденица!

Хватаясь за воздух, он пьяно покачнулся и, чтоб не упасть, крепко уперся о кромку стола, на котором дремала Анфиса. С неимоверной жалостью он уставился в лицо ее. Лицо Анфисы было мудрым, строгим, уста что-то хотели сказать и не могли.

— Милостивая государыня, Анфиса Петровна, — раскачнулся Шапошников всем легким телом, и с волосатых губ его снова сорвался безумный дребезг слов. — Дом сей пуст, хозяйка умерла, собаки спущены. Слышите, слышите, как воет ночь? — И театральным жестом он выбросил к печной трубе запачканную сажей руку. — Милостивая государыня, Анфиса Петровна! Кто утверждает жизнь, тот отрицает смерть. Да здравствует жизнь, Анфиса Петровна, милая!..

Вдруг сзади него — топот, треск, звяк стекла; ведерная бутыль с керосином грохнулась возле трупа Анфисы, и лохматое чудище, с обмотанной тряпкою харей, швырнуло в керосин пук горящей бересты.

— Ай!! Ты! — вне себя ахнул обернувшийся Шапошников; глаза его обмерли, полезли на лоб.

Тут вспыхнул, растекся по комнате желтый огонь, тьма заклубилась смрадом, дымом. Безумец вмиг отрезвел, с воплем сорвал с морды чудища тряпку и шарахнулся к выходу. Но дверь крепко снаружи закрыта; ее припер колом проснувшийся на улице сторож. За стенами сумятица: караульный заполошно свистит, крутит трещотку, орет на весь мир:

— Поджигатели! Поджи-га-а-атели! И раз за разом слышатся резкие выстрелы, К безумцу вернулось сознание, и слабые силы его сразу окрепли. Он бросился чрез ползущее пламя к окну, где убита Анфиса, — ставни там настежь, — но огненный вихрь бушевал там вовсю. Задыхаясь от дыма и страха, он кинулся в кухню, оттуда в чулан, оттуда по лестнице вверх, на чердак…

Еще один миг — и дом человеческий вспыхнул, кам порох…

— Пожар! — косматой вьюгой всколыхнулось над селом.

Вдоль улиц сновали люди, стучались в ворота, в окна изб, кричали на бегу:

— Пожар, пожар!

Крестьяне в рубахах и портках выскакивали босиком на улицу и, дико поводя глазами, не узнавали своего села. Господи, что за наваждение: легли спать летом, пробудились ледяной зимой! Действительно, по вчерашним грязным улицам с позеленевшей на лужайке травкой дурила вовсю свирепая пурга, наметая сугробы снега. Опушенные молодой листвой деревья испуганно сгибались в палисадниках, кланялись снежной буре в пояс, умоляя о пощаде. Крылатая пурга несла над селом всполошный благовест набата, мокрый снег облепил все окна, выбелил все стены изб. Широкое желтое зарево где-то полыхало посреди села.

— Эй, Марфа! Где пимы? Куда полушубок дела?!

— Багры, багры!..

— Хрещеные, пожар!..

Кто на санях, кто на телегах или верхом на лошаденках торопились на пожарище. И уж слышались разорванные ветром голоса:

— Анф. — .исин… дом… горит…

Пристав давно на деле. Кой-как, общими силами, выкатывают пожарную машину — внутри машины сучка Пипка со щенятами, рассохшиеся бочки пусты, кишка перепрела, лопнула, лошади бьют передом и задом, страшатся зажженных фонарей и гвалта. Пристав пьян, кулак его в крови, грудь нараспашку, из-под усов то и дело площадная брань.

Прохора среди народа не видать: Прохор болен, он в бреду, один, покинутый: матери нет, десятский убежал, Варвара на пожаре, отец без ног, без языка, Ибрагима нет, Илья еще не возвратился.

Набат гудит. Шум на улице все крепнет. А за окном мутный мрак пурги трепещет желтым. Прохор встает, приникает к окну и непонятно говорит:

— Ну вот… Спасибо.

Дом Анфисы на отшибе. Сотни людей окружили его тугим кольцом. Охваченный потоком пламени, он горит с большой охотой, ярко. Метель с налету бьет в пожар, пламя сердито плюет в буруны крутящегося снега плевками огня и дыма, снежный вихрь крутым столбом взвивается над пожарищем и, весь опаленный жаром, уносится вверх, в пургу. Начавшие гнездоваться грачи, разбуженные непогодью и содомом, срываются с гнезд и с тревожным граем долго летают над селом.

На порозовевшей колокольне сменились звонари — старик поморозил этой майской ночью нос и уши, — набатный колокол загудел теперь по-молодому — Васятка Мохов радостно наяривал вовсю, улыбаясь с колокольни веселому пожару. Из церкви вышел крестный ход, хоругви трепало ветром, падал ниц и вновь вздымался жалкий огонек в запрестольном фонаре, отец Ипат с кадилом шествовал кряхтя — шуба, риза, валенки, ватная скуфейка.

Вскоре дом сгорел дотла.

Пурга угомонилась, ветер стих, народ помаленьку разбредался.

Клюка повернулась к пожарищу, загрозилась скрюченным, как клюв коршуна, пальцем и каким-то вещим голосом прокаркала:

— Это господь сполняет свои хитрости и мудрости.

librebook.me

Угрюм-река (фильм) — Википедия. Что такое Угрюм-река (фильм)


Материал из Википедии — свободной энциклопедии

«Угрюм-река» — советский четырёхсерийный телевизионный художественный телефильм, поставленный на Свердловской киностудии в 1968 году режиссёром Ярополком Лапшиным. Фильм является экранизацией одноимённого романа Вячеслава Шишкова.

Краткое содержание

Действия разворачиваются в конце XIX — начале XX века вокруг семьи Громовых.

Дед главного героя фильма Данила Громов занимался разбоем и на этом разбогател. Умирая, он передал деньги своему сыну, открыв их происхождение. Сын, Пётр Громов, вложил деньги в предпринимательство и воспитал в своём сыне Прохоре (главном герое фильма) достойного наследника. Прохор Громов оказался человеком целеустремлённым, с сильным характером, что привело его к вершине богатства и власти в сибирском крае. Однако зло, содеянное Данилой, казалось, преследует всю семью во всех поколениях. Несчастья в семье Громовых случаются одно за другим. Прохор, первоначально человек честный и нравственный, вязнет в болоте зла. Не в состоянии выдержать эмоциональных потрясений и напряженного труда, Прохор в итоге сходит с ума и бросается со скалы в реку.

В ролях

  • Георгий Епифанцев — Прохор Петрович Громов
  • Виктор Чекмарёв — Пётр Данилыч, отец Прохора
  • Афанасий Кочетков — дед Данила
  • Валентина Владимирова — Марья Кирилловна, мать Прохора
  • Людмила Чурсина — Анфиса Петровна Козырева
  • Павел Махотин — Андрей Андреевич Протасов, инженер
  • Валентина Иванова — Нина, жена Прохора
  • Владимир Емельянов — Яков Назарович Куприянов, отец Нины
  • Зинаида Невоструева — Домна Ивановна, мать Нины
  • Гиви Тохадзе — Ибрагим-оглы
  • Александр Демьяненко — Илья Сохатых, приказчик
  • Валентина Телегина — Варвара, кухарка
  • Евгений Весник — Фёдор Степанович Амбреев, пристав
  • Иван Рыжов — отец Ипат
  • Даниил Нетребин — Константин Фарков
  • Юрий Медведев — Иннокентий Филатыч Груздев
  • Нонна Тен — Синильга, тунгуска-шаманка
  • Николай Бадьев — Федотыч
  • Анатолий Торопов — Шапошников, ссыльный
  • Валентина Савельева — Клюка
  • Владимир Балашов — следователь
  • Валерий Чумичев — Пантелеймон Рощин, учитель
  • Анатолий Соловьёв — Филька Шкворень (роль озвучил Евгений Весник)
  • Виктор Щеглов — фон Пфеффер, ротмистр

В эпизодах

Съёмочная группа

Награды

Примечания

Ссылки


wiki.bio


Смотрите также